Памяти Платона Александровича Белецкого – читателя и зрителя

"Каким умным можно стать, внимательно
прочитав всего лишь несколько книг".
Владимир Набоков

Писатели, как известно, нередко обращались к читателям прямо: "Онегин, добрый мой приятель, родился на брегах Невы, где, может быть, родились Вы или блистали, мой читатель"; "За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви?" и т.д. Бруно Шульц сказал, что писатель вместе с читателями составляют лучшую в мире компанию людей, словно держащихся у стола за руки (зрителей он – не только писатель, но и художник,- заметьте, в нее не включил). Ученый и писатель Умберто Эко в "Записках на полях "Имени розы" говорит о том, что ждет читателя, готового включиться в затеянную им игру. Анатоль Франс приветствовал читателя avec la tasse, – того, кто оставляет на страницах круги от чашек с чаем или кофе, не может оторваться от чтения.

Владимир Набоков был писателем и преподавателем литературы, а значит, профессиональным читателем. Его живо интересовали вопросы: "Как стать хорошим читателем?" или "О хорошем отношении к автору", что вынесено в подзаголовок статьи "О хороших читателях и хороших писателях". В одном провинциальном колледже, куда Набокова занесло во время лекционного тура, он устроил опрос: предложил десять определений читателя, студенты должны были выбрать четыре, набор которых, по их мнению, обеспечит хорошего. Не стоит цитировать результат тестирования целиком, приведу итоговое мнение Набокова: главный читательский грех – культ исторического и социального жанров, а также отождествление себя и автора с героями. "Хороший читатель – тот, кто располагает воображением, памятью, словарем и некоторым художественным вкусом", – утверждение кажется банальным. Но дальше следует интересное: "Книгу вообще нельзя читать – ее можно только перечитывать. Хороший читатель, читатель отборный, соучаствующий и созидающий, – перечитыватель". Набоков рассуждал: процесс перемещения взгляда пространственно-временной и трудоемкий, он мешает эстетическому восприятию на этапе первого прочтения. Когда мы смотрим на картину, нам не приходится особым образом перемещать взгляд, даже если в ней есть глубина и развитие. При первом контакте с произведением живописи время не играет роли, а для знакомства с книгой оно необходимо. У нас нет физического органа (такого, каким в случае с живописью является глаз), который мог бы разом вобрать в себя целое, а затем заниматься подробностями. Только при n-ном общении книга становится подобной картине, – Набоков просит не путать глаз с умом. Только книга – художественное произведение или научный труд – обращена, прежде всего, к уму. Ум, мозг, вершина трепетного позвоночника – единственный инструмент, с которым нужно браться за книгу. Слова Набокова оттеняет максима Платона Белецкого о преимуществе искусствоведа перед литературоведом: для того, чтобы хотя бы бегло прочитать любой роман, нужно немало времени, в искусствоведческом деле бывает достаточно беглого взгляда. Наше преимущество нередко оборачивается своей противоположностью, потому что: "Все у нас, Луцилий, чужое, одно лишь время наше. Только время, ускользающее и текучее, дала нам во владение природа". Свое – ценится, а время – деньги. То, на что было затрачено свое, запоминается верней.

Что бы кто ни говорил, хороший зритель тоже заслуживает уважения. Хотя интеллект не единственный инструмент, с которым нужно браться за изобразительное (визуальное) искусство, нет сомнения в том, что без интеллекта не обойтись и здесь. Если не ab ovo**, то со второй-третьей перемены блюд. Художники не обращаются к зрителю прямо: слова – не то, из чего они готовят, но за руки со зрителем способны держаться не менее крепко и тоже ждут партнеров по игре и застолью. Кумир оттепели Геннадий Шпаликов, что б не было скучно, советовал ходить в музеи навеселе- и тогда: "Здравствуйте, господин Гоген!". Быть навеселе в прямом смысле не обязательно, но для того, чтобы застолье удалось, здесь, как и в случае с писателем-читателем, годится только складчина. Автор тратил воображение? Тратил, – необходимо, чтоб и зритель-читатель потратились. Если речь идет не просто о хорошей компании, а лучшей на свете, то роза над столом будет кстати. *** И мне, и тебе, и ему хочется думать, что автор обращался именно к нам, – тогда мы ценим его высочайше. Не все краснеют от мысли отождествления себя с персонажами книг. Петр Вайль, эссеист и перечитыватель – виртуоз в "Гении места" не стесняется сказать: "Д`Артаньян – это я". И Атос. И Портос. И Арамис. Архитипичных героев можно выделить в особую группу, особенно, если они так же хорошо знаются с дружбой и застольем, как эти. Отождествление себя (или другого) с персонажами изобразительного мира редкость. Пунин – Ахматовой: "Пойдемте в Третьяковку, посмотрим на Ваш судный день". Сходство – не то же, что отождествление, такое обыгрывается сплошь, не являясь зрительским грехом. Концепция: изображайте преимущественно украинское, а украинское – то, где выражены украинские мотивы, нашему зрителю куда опасней. Хорошему зрителю быки настоящие (Bos) или Юпитер в виде быка равно интересны, если написаны мастерски. В то же время, не стоит ссориться с генеральшей Ставрогиной раз и навсегда из-за того, что она всю жизнь была влюблена в портрет Кукольника, а не в живопись Брюллова как таковую.

Художнику – соседу за лучшим на свете столом, в отличие от писателя, необходим отдельный покупатель. Характеристика хорошего покупателя краткая: тот, кто платит хорошие деньги (хотя хорошему продавцу хочется, чтобы он был еще и понимающим зрителем). На парадном обеде без покупателя не обойтись, но в домашнюю компанию его тащить не стоит. Хороший редактор – вот кто здесь необходим. Лучше всех это понял Умберто Эко, поэтому сделал центральными персонажами романа "Маятник Фуко" сотрудников миланского издательства "Гарамон", а главного героя назвал Казабоном – в честь швейцарского издателя и редактора времен Контрреформации. В то время как папаша Мушкетона воспитывал одного сына католиком, а другого протестантом (для того, чтобы первый со спокойной душой мог при случае грабить гугенотов, а второй папистов), Казабон издавал тех и других, если писали хорошо. К сожалению, оба Казабона кончили плохо – исторического повесили (о чем Платон Белецкий мне рассказал задолго до появления "Маятника Фуко", – его отец был одним из составителей и авторов примечаний к собранию сочинений Вольтера), литературный, скорей всего, сошел с ума.

С точки зрения семиотики на свете нет ничего, кроме разного рода текстов. Все тексты подлежат прочтению, а лучший читатель, как убедил Набоков, перечитыватель. Хороший читатель не всегда бывает хорошим зрителем: отдельные развитые умы могут оставаться равнодушными к изобразительному искусству (а также к музыке, театру, кино), но хороший зритель (соучаствующий, созидающий) всегда бывает и хорошим читателем. Белецкому не довелось познакомиться со статьей Набокова, но сходная идея живо обсуждалась за столом Никольско-Больничного культурно-зоологического центра**** задолго до того, как была опубликована у нас. Как и Набоков, Белецкий считал, что различия между научными и литературными текстами не принципиальны: и те, и другие должны быть читабельны. Термины – не орудия пытки для читателя, а легкое дыханье нужно не только красавицам. Такая позиция не мешает выделять диссертации в отдельный жанр и оставаться представителем той части академической науки, которая, по словам Мишеля Фуко, скорее даст пациенту умереть, чем прооперирует его не надлежаще дезинфицированными инструментами.

Примечания автора:
* Письмо I из "Нравственных писем к Луцилию" Сенеки.
**Ab ovo usque ad mala – от яиц до яблок (сначала до конца); римляне начинали трапезу с яиц, заканчивали фруктами.
*** Sub rosa – под розой. Римляне подвешивали розу над столом в знак того, что разговор будет конфиденциальным.
**** Белецкие долгое время жили на Никольско-Ботанической улице, зоологическим их открытый дом называли потому, что рядом с людьми там всегда обитали разные животные.